21.02.2018 Судьбы людские
ДЕВЧОНКА-ОГОНЬ

Она прошла «огонь и воду, медные трубы и чёртовы зубы». Это – про Нину Шведову, последнюю живую партизанку Уторгошского края.
Большой красивый дом на Лесном переулке в Уторгоши. Украшен он резьбой: и наличники резные, и по всему фасаду резные же украшения. Добротный дом, только старый уже, видавший виды, как и его хозяйка. Ей с 8 января пошёл 91-й год. «А, между прочим, в молодости пророчили мне жить до ста тридцати… Стараюсь оправдать», - говорит Нина Дмитриевна.
«Спортила народ хорошая жизнь»
Так вышло, что детство и юность девчонки из уторгошской деревни Подмошье связаны с лошадьми и с огнём — все значимые события в её жизни происходили после огненных стихий. Рассказывает она, что работать начала с четырёх с половиной лет. А было это за десять годков до войны. Вывозили с ферм и с домашних дворов навоз. Мужики и взрослые женщины его грузили и скидывали с телеги на поля, а управлять лошадками заставляли ребятишек. Вот и ей, совсем ещё малышке, дали в руки вожжи и прутик.
– Как сейчас помню, бросил отец клок сена на навоз, посадил меня и стегнул лошадь. А я не удержалась сразу-то и полетела вперёд себя под телегу. А лошадь такая умная оказалась, не рванула, не побежала, а тихонечко пошла. Она пошла, а я между колёс полежала-полежала, встала и... снова за кучера. Так и начала работать понемногу, ещё и маленькую сестрёнку нянчила.
Нас в семье было четверо ребятишек. Я – самая рослая, здоровая, задиристая; даже мальчишки меня боялись. То подножку какому пареньку подставлю, то барана навыззыкну. Баран уж как всех гонял – и мальчишек, и девчонок, а меня не трогал. Иной раз приятели сказывали: «Ты, Нинка, наверное, ведьма».
Отец был коммунистом и работал председателем. И раз сделал он растрату, после чего нас бросил – к другой бабе ушёл. Как раз после большого пожара, тогда пол-деревни выгорело, но наш дом уцелел. А он продал корову и с новой женой уехал куда-то. Потом, говорили, она заболела тифом, он от неё заразился и тоже заболел. Она выжила, а папа помер. А мы остались без кормилицы-коровы, и мама всё время работала, работала, и я тоже, сколько помню себя, вкалывала. Зиму в школу хожу, лето — в колхоз на работу... Я это к чему рассказываю: вот теперь родят одного или двух, и государство им помогает, капитал какой-то выделяет материнский, а они, мамки некоторые, ещё и водку пьют, а трудиться не хотят. И всё требуют, требуют... Мне это странно, спортила народ хорошая жизнь.
Когда началась война, Нине было четырнадцать лет. Долго рассказывать, как жили они в землянках, прятались в лесах... Под бомбёжками, проливным дождём и палящим солнцем жили люди, не надеясь, что выдержат эту пытку – войну. А вскоре немцы стали гонять подростков и деревенских женщин расчищать снег на дорогах и ремонтировать проезжий тракт Уторгош –Медведь.
Маруська
   Фронт прошёл – остались лошади, их люди разбирали по деревням. Нине досталась молодая необученная кобылица: запрягаться не хотела, не говоря уже, с плугом ходить.
– Назвала я её Маруськой, – вспоминает Нина Дмитриевна, – как-то у меня хватило смелости и терпения с ней справиться и всему научить. И пахали мы с ней, и сено и дрова возили, да всю положенную лошадям работу деревенскую выполняли. Когда дом наш сгорел, а двор остался целёхонек, немцы там своих лошадей стали держать, а свою Маруську я в пожарном депо ставила –там  дворик был. Хозяин нас с ней жаловал, потому что она у меня была ухоженная, чистенькая. И вся в косичках – и грива, и хвост.
Как-то немцы отправили нас работать на дорогу. У моей напарницы лошадь пала, и я одна на том участке осталась. Думаю: сбегу. Дождалась, пока патрули подальше уйдут, и мы с Маруськой пустились в бега. Она всё боялась через большую канаву прыгать, но я так просила, уговаривала, что она и перепрыгнула, а потом мы по ровному полю поехали. Ни в одну деревню не заезжали, – слышу, везде немцы балаболят, – так вдоль дороги и ехали. Вдруг под вечер встала моя лошадка, фырчит, пятится. Думаю: что же с ней такое? А потом гляжу – волк перед нами стоит. Испугалась сперва, сожрёт ведь нас с Марусей. Дай, думаю, свистну посильней, а это я умела. Как свистнула – волк и пошёл от нас. Не побежал, а потихоньку так ушёл, не голодный, может, был...
Долго служила лошадка хозяйке, мать девушки сохранила её до победы, и Маруська после войны принесла жеребёнка. Но как-то гуляли кони по полю, наелись неубранных удобрений и умерли. Но и эту утрату пережила Нина; а что было делать?
В партизаны
До конца войны надо было ещё дожить. В деревне, где жила семья Нины, командовал местный староста. До прихода фашистов он был раскулачен и на советскую власть зол. Нина Дмитриевна полагает, что именно её он хотел извести, потому что ведь батька-то у девушки, хоть и бросил их, но всё же был коммунистом и председателем. И вот как-то раз, в 43-м уже, понаехали в деревню жандармы, взяли Нину, отправили сначала в немецкую комендатуру, а потом в концлагерь, который находился в Оредежи. Отдельная и не короткая история, как удалось девушке с другими пленными бежать из лагеря и вернуться домой.
На работе встретили они каких-то ребят с Кавказа. Они говорят, мол, девчата, вам бежать надо, иначе увезут вас в Германию.
– У одной  девушки брат служил полицаем, он нам и помог. Коля Гыров его звали, а мы просто – Гыра. И вот в один из дней получилось у ребят перерезать колючую проволоку, да так, что можно было под ней только проползти. Рядом состав стоял, мы спрятались под вагоном. Гыра заранее пломбу с вагона снял и сказал, чтоб залезали вовнутрь. А гружён был вагон этот гашёной известью, но мы, четверо, в самый угол забились и сидели, пока состав не тронулся. А потом сделали так, как опять же Гыра нам велел, мол, доедете до станции Кчеры, там комиссия вагоны проверяет. Пройдёт она, поезд поедет, и вы через минуту прыгайте. Спрыгнули мы, с насыпи в лес убежали и до домов своих добрались: мы все из разных деревень были. А что с ребятами в лагере потом стало, я не знаю.
...Косила я у леса сено для Маруськи и встретилась с мужиками из партизанского отряда. Они говорят: «Будет бой, деревню вашу освободим». Я уже хорошо понимала, что оставаться дома нельзя –  или убьют, или в неволю угонят. А куда идти, как не в партизанский отряд.
Я с партизанами зналась с 42-го года, встречалась с ними не раз, кое-какую информацию передавала. Мама до замужества жила в селе рядом с Лужским районом, там у неё жили два брата-кузнеца и третий брат-сапожник. Приходилось мне ездить к ним то плуги, то лемеха заказывать, то обувь чинить. В одной из поездок в лесу и повстречалась я тогда с партизанами. А когда сено готовила, это был уже второй раз. Мужики тогда уже повели разговор, что я соберу отряд из надёжных и верных молодых девушек и парней, и придём мы к ним в лес. Договорились встретится во мху. В Кросовецах у меня жил двоюродный брат Миша, он напросился вместе уходить; Тоня Земскова пошла, двое старостиных сыновей, – их у него семь человек было, детей-то. (Одного после в одном бою в задницу ранило – выжил, а другому колени раздробило –помер от гангрены, не сумели вовремя в госпиталь отправить.) И мы пошли. В первые сутки не смогли найти отряд, на вторые только они нам показались. Потом мы узнали, что в первый день они проверяли, не выходили на нас – мало ли, какие мы, может, «хвоста» приведём.
С отрядом мы пошли в деревню Вяжище, потом в Заклинье, там два отряда на постое стояли, наш, командира Лукашевича и Соломахина. Перед ноябрьскими праздниками я сама вела группу в разведку, до Лунец, это в Лужском районе. Нас до этого неправильно информировали, что там стоит гитлеровский хозяйственный отряд, на самом деле стоял боевой. И мы приняли бой. Много там наших погибло...
Ходили в разведку, уничтожали многие километры железных дорог, чтобы фашисты не смогли по ним проехать, взрывали мосты и переходы, не давали немецким войскам отступать. А потом уже партизанским отрядам, полкам и крупным группам стали поручать неожиданные для фрицев ночные захваты и разгромы крупных узловых станций. Я ведь в бою за станцию Передольская участвовала, – как выжила? Господь, видно, спас.
Боролась с врагом отважная девушка в отряде полка, которым командовал знаменитый Герой Советского Союза Алексей Фёдорович Тараканов. Про него ходили легенды, после того как внезапным ударом с тыла партизаны выбили гитлеровцев со станции Передольская. Это был не обычный короткий налёт, после которого партизаны исчезали так же внезапно, как появлялись. Заняв станцию, они удерживали её до подхода танковой бригады, несмотря на яростные контратаки противника. Но потом гитлеровцы подтянули к Передольской бронепоезд с сильным десантом, и им удалось вытеснить полк в лес. И вот тут военное счастье улыбнулось Тараканову, к месту боя подошли советские танки из бригады 8-й армии. При их поддержке участники настоящего «второго фронта» вторично атаковали Передольскую, захватили её и удерживали до подхода стрелковой дивизии. И в этом аду находилась наша бесстрашная Нина Иванова, а шёл ей всего-то семнадцатый год.
Нога в немецком носке
В 44-м партизанские бригады собирали в Ленинграде для расформирования по частям действующей армии. Должна была вместе с товарищами войти в освобождённый, в том числе и благодаря народным мстителям, город и Нина, но случилась беда.
– Я прибежала в деревню переодеться, в Ленинград всё-таки идём, город Ленина, за который люди головы положили, как грязной-то в него вступить. Люди все жили в церкви, больше негде было, всё кругом сожжено и разгромлено. Вымылась я, справилась и вот уже почти ушла, как вдруг прибежали ребятишки, говорят, что у моста из земли нога торчит в немецком  носке. У наших-то носков и не было, одни портянки.  Шестеро мальчишек туда побежали, один за ногу ухватился и... взрыв! Все в воздух взлетели, в том числе и мой братик – я его останки по кусочком собирала. Три кусочка нашла, четвёртый – другие люди. Потом я собирала оставшихся деревенских детей, говорила им, чтобы никуда не ходили и ничего не трогали, у немцев целые территории были заминированы… А хоронили после этого семь пацанов, седьмым бы старостин сын , в колодце утонул... Вот что сейчас мне удивительно – я никогда не плакала, ну хоть бы слезинку выронила за всю войну – столько горя! Нет, ничего такого не было, будто я понимала, что слёзы лить и расслабляться никакого толку нету. Единственной целью была борьба за жизнь. И очень хотелось, чтобы война скорее закончилась.
Праздник - на всю жизнь
– Сбегала я в свой лагерь, доложила командиру ситуацию, и он выдал мне справку, что я отпущена из отряда по такой-то причине. Так в Ленинград я и не попала. Зато попала в армию, в стройбат. Выдали мне форму, сапоги кирзовые и отправили железную дорогу ремонтировать. Восстанавливали насыпь, ставили рельсы, а жили в Плоскове. Один раз самолёт прилетел и как начал бомбочками кидаться. Мы фуфайки побросали и – в лес с насыпи. Когда он улетел, а мы вернулись на линию, от фуфаек нашли только клочки.
Потом пришла бумага, чтобы местные возвращались домой, в деревнях работать некому было. Меня хотели поставить председателем колхоза, но я отказалась; Демидку поставили, а меня – кладовщиком и контролёром. А потом скоро и война кончилась.
Как мы праздновали победу! Как смеялись и плакали! Стали стол собирать, картошку варить. Выпить-то людям было нечего, зато одна женщина заколола телёнка, и все так вкусно наелись картошки с мясом. Такой был праздник – на всю жизнь!
С картошки - на рыбу
  Трудно было в колхозе – везде разруха. Работали, как проклятые, но даже не думали ныть. И вот опять напасть на меня приключилась. Картошку-то тогда хранили в гуртах, укрывали на зиму сеном, потом землёй засыпали. А меня как раз на лесозаготовки отправили. Плохо рабочие картошку укрыли, и получилось, что сморозили. А я всё же контролировать должна была. Вызвали в райком. Строгое время шло, после войны за колхозную картошину можно было и на Колыму попасть. Люди добрые нашли выход.
  Как раз шёл набор в Калининград. «Поезжай, – сказали, – от греха подальше». Поехала, я же секретарём комсомольской организации была, не кое-что. Устроили продавцом в магазин. Но напасти меня не покидали:  случилась кража. Хорошо, что воров поймали, но деньги-то они не отдали... Ушла я из торговли, но не совсем, назначили товароведом на рыбокомбинат. Это тоже было дело не сладкое – на бункерах ездила, в Клайпеду за понтонами. Один раз много солярки вытекло у меня. Да ещё одни мужики кругом, пристают. Иной раз прятаться приходилось. Директор говорит: «Нельзя тебе одной среди мужиков, иди в цех». И я пошла. Чистили, сортировали рыбу, солили, коптили, потом трафаретили – которую в Москву, которую куда. А какая рыба была: угорь копчёный, селёдка салом – пальчики оближешь! Я высокая, полная, лоснилась вся. У меня, бывало, спрашивают: «Девушка, чем вы питаетесь?» А я отвечаю: «Рыба – на первое, рыба – на второе, а на третье – масло». От рыбы – много здоровья, точно вам говорю.
В бинтах
  Зимой отправляли нас заготавливать дрова для копчения. И вот в одной из таких командировок случилась со мной беда. Стали лампу заправлять. Лампа из гильзы от снаряда, в канистре –бензол. Чиркнула спичку – пламя в лицо, платок загорелся. Чтобы пожара не сделать в общежитии, выскочила на улицу. А там ветерок, я вспыхнула вся. Обгорела страшно, восемь месяцев на больничной койке в рыбьем жире, в бинтах, на резиновых колёсах лежала; пролежни, вместо девичьих кос – голова стриженая, – жить не хотелось. Я и есть перестала, чтобы скорее умереть. Трясти меня стало в лихорадке, думали, малярия, лекарства стали давать, а мне хуже и хуже. Потом какой-то врач из Москвы приехал: это отменил, это отменил – и назначил новое лечение. И пошла я на поправку, аппетит появился.
Ребята с цеха ко мне гуртом ходили, еду носили. Помню, захотелось мне солёных огурцов – принесли. Я их под подушкой прятала и ела, а  вроде нельзя было. И когда уже встала на костыли, одной ночью мне чёрт привиделся. Там печка кафельная стояла, смотрю – два глаза горят из-за печки-то. Я как заорала: «Чёрт! Чёрт!» Кто-то прибежал, фонарь принёс, посветил. А там кот, чёрный такой, лохматый. Откуда-то прибежал видно... А потом говорят мне подруги: «Нина, из общаги все твои вещи украли, все подчистую». Вот ещё этого не хватало, думаю, а потом плюнула, жива буду – наживу. Да вот, кстати, один мой сын уже взрослым тоже обгорел, и тоже восемь месяцев лечился… Судьба!
Домой
После болезни Нину Иванову, которой тогда напророчили дожить почему-то не до ста, как обычно желают, а именно до ста тридцати лет, отправили в санаторий – укрепить здоровье. А она, так в голову взбрело, вместо санатория поехала домой, там жили мать и сестра Ольга. Стала работать опять в колхозе, но очень хотелось учиться, получить какую-то нужную для деревни профессию, хоть зоотехника. И поехала она с другими девушками в Хвойную, где находилась трёхгодичная школа для обучения сельскохозяйственных специалистов. Правда, с зоотехнией Нина справилась за год, ещё и с правом заниматься ветеринарным делом.
– Одежду себе я шила тогда сама. Едем в поезде или в автобусе – на мне пальто с меховой отделкой, в руках газета. У меня в поездках всегда то газета, то книга была в руках, читать всегда хотелось. А пальто по тем временам –загляденье просто. С девчонками познакомилась, они говорят: «Мы думали, что ты учительница, такая важная». Ну, я всегда себе цену знала. Почему-то всегда хотелось быть сильной, смелой, и чтобы никому даже в голову не пришло тебя обидеть.
Любовь всё прощает
А потом вскоре я с будущим мужем познакомилась. А вышло так. Идём мы с председателем по улице, а навстречу два парня. Он спрашивает: «Который тебе приглянулся?»  Я отвечаю, что, мол, вот тот, чёрненький. А он мне говорит, чтоб забыла, у него мать сварливая. А я ему: «Да ладно, если придётся ей свекровью моей быть, мы поладим». И тут парень этот мне улыбнулся, а я ему.
А после мы с ним на танцах встретились и поженились скоро. И прожили всю жизнь вместе. Он завклубом работал, потом был председателем сельсовета – Борис Фёдорович Шведов. Сам он людятинский, а мы тогда в деревне Стаи домик купили, потом уже в Уторгош перебрались.
– Хороший, верно, был? Муж-то? – спрашиваю, надеясь услышать, что наконец-то спокойная и беспечальная жизнь в любви и заботе началась у женщины, которая вполне себе заслужила счастье.
– Хороший, – отвечает, – правда, попивал иногда порядком, но я всё равно его любила. Один он у меня был, от него - трое сыновей. Я его и сейчас люблю, хоть умер уже давненько. Было – напьётся пьяный, а я от него спрячусь. А он ищет везде – тоже любил меня. Один раз с ружьём искал. Ночь кругом. Слышу выстрел. Я, дурочка, подумала, что он застрелился, заплакала, из укрытия выбежала, кричу: «Боря застрелился!» А он стоит с ружьём: «Нет, – говорит, – не застрелился пока, все дома обошёл, тебя искал». А я ему: «Да я же вот за тем сугробом сидела».
Это я к чему рассказываю? Принято у нынешней молодёжи мужей и жёнок менять, чуть поскандалят и – развод, хорошо ли это! Выходила замуж – любила, так терпи, не руби с плеча. Всякое в жизни может случиться, а человека надо понимать и ценить. А любовь, она всё прощает, мало ли у кого какие слабости.
Висит на стене портрет: красивая с уложенными венцом чёрными косами Нина и муж Борис. Угадывается в женщине на портрете строгая и непреклонная перед бедами хозяйка судьбы. Она и сейчас такая.
– С табуреткой доберётся до стола, посуду примется мыть. Одно бедро  сломано, вторая нога опухшая, а она лишний раз не хочет меня беспокоить, –рассказывает соседка Нины Дмитриевны Вера Сергеевна Яшкина. Бабуля наняла женщину в помощницы и теперь молится, чтоб «послал Бог Верушке здоровья и долгих лет. Пока она жива-здорова, и я буду жить». Дочерей не нажили они с мужем,  два сына  приходят, помогают, когда нужно, третий два года уже как не приезжал – сам сильно болеет. Чтож, мужчины – они и есть мужчины, а Верушка, как ласково называет свою помощницу Шведова, она чуть что, мигом прибежит.
Нина Дмитриевна награждена орденом Отечественной войны II степени, многими юбилейными медалями.
– Орденов и даже медалей за бои у меня нет, не многим партизанам их тогда давали. Да мы и не думали о наградах, такое было понимание, что надо жить честно и достойно, и всё. А как там сложится – уцелеешь или погибнешь, на то не наша воля.
Да, война всех уравняла – и офицеров, и рядовых. Кто погиб в первом бою, кто в последнем, кто выжил и выстоял до конца. Как говорят наши старики, и раньше люди были разные, и трусы водились, и предатели. Большая общая беда всего народа высветила – кто есть кто. А хорошая жизнь, действительно, многих «спортила», как справедливо заметила Нина Дмитриевна Шведова, участница Великой Отечественной, последняя из живущих в нашем районе народных мстительниц уторгошского партизанского края.
Татьяна КОЗЛОВСКАЯ
Шимский район
Фото автора и из домашнего архива Шведовой
На снимках: Н.Д. Шведова; Борис Фёдорович и Нина Дмитриевна Шведовы.